Поворот, мостик, лесная дорога, площадка, укромный съезд — с подробными пояснениями Николая Николаевича Мирного и навигатора не надо. Загородный дом первой ракетки мира в парном разряде Максима МИРНОГО мы нашли даже чересчур быстро, приехав на двадцать минут ранее оговоренного срока. Гостеприимство хозяев чувствовалось сразу же — специально для нас ворота особняка были полностью открыты.
На внутренней стоянке наше авто подверглось пограничному досмотру черной как смоль
немецкой овчарки по кличке Панда, которая несколько раз не спеша обошла неизвестное ей доселе транспортное
средство. Видимо, новые гости не вызвали подозрения, и она мирно потрусила через лужайку назад к беседке. А
через пару минут к нам навстречу вышел ее хозяин. Максим в преддверии турнира “Ролан Гаррос лишь на
несколько дней прилетел в Минск, чтобы в кругу семьи хоть чуть-чуть отдохнуть от теннисной круговерти. Тем не
менее на просьбу “Прессбола о встрече в домашней обстановке Макс ответил любезным согласием. Пока
Максим знакомил городских визитеров с окрестностями, его супруга Ксения сервировала чайно-фруктовый столик
в беседке, а старшие дочери Мелания и Петра вовсю рассекали пространство на велосипедах. Вскоре дедушка
привез из детского сада младшего Демида, и все Мирные были в сборе. Вначале в профессиональный оборот их взял
наш фотокор Саша Шичко, а потом уж и я подключился. “Ну что, Серега, я на приеме, ты подаешь, — Максим
налил себе чайку и примостился рядом.
— Совсем недавно ты четвертый раз в карьере взошел на первую строку мирового рейтинга в парном
разряде. И каково это, примерять этот статус в 35-летнем возрасте?
— Прежние три восхождения воспринимались по-разному. Первое — требовалось, второе — ожидалось,
третье пришло как должное... Честно говоря, о четвертом даже не задумывался. Еще в 2008 году, аккурат после
Олимпиады в Пекине, оказался на распутье. Я пребывал в неплохой физической форме и в то же время прекрасно
понимал, что в одиночном разряде сделал все, что мог. Казалось бы, выход из ситуации очевиден —
окончательный переход в парный разряд. Но тогда я слабо представлял себя в качестве
узкоспециализированного игрока. Уж не говоря о том, чтобы впоследствии замахнуться на лидерство в рейтинге!
У чистого “парника ведь все по-другому: планирование расписания, план тренировок, подход к матчу. Период
привыкания к новой ипостаси у меня занял где-то полтора-два года. Прежде всего потребовалась
психологическая перестройка, позволившая даже в мыслях отойти от одиночного тенниса.
В этот момент подоспел мой новый и, как оказалось, недолгий союз с Джейми Марреем. Исходя из наших
результатов уверенности на новом поприще он мне точно не придал. Мы с шотландцем серенько прошли весь сезон,
завершили его где-то в районе 15-го места в рейтинге. Короче, ни то ни се. Если бы не отхватили несколько
титулов на старте года, пока соперники с нами еще не разобрались и проигрывали, можно сказать, на пиетете,
вообще вывалились бы из тридцатки.
Представь, все мои бывшие партнеры — те же Бхупати, Бьоркман — выступали отлично, а я такой
болтаюсь... как это самое в проруби. Конечно, взыграло самолюбие, появилось желание доказать всем (и им в том
числе), что меня рано списывать со счетов, что я еще способен выиграть как “мастерсы, так и турниры
“Большого шлема.
— Но сделал все это ты уже с новым партнером.
— Да, с Марреем пришлось расстаться, а ныне судьба свела меня с одним из самых титулованных парных
игроков Даниэлем Нестором. Но и с ним мы особых планов не строили и уж никак не думали о статусе первого дуэта
мира. Да, мы были и являемся сильной парой, но в ряду многих. Те же братья Брайаны даже в успешный для нас
прошлый год были настолько сильны и недосягаемы, что впору было оставить всякую надежду их опередить. Но не
зря же говорят, что аппетит приходит во время еды. Мы просто желали прогресса, хорошо делали свою работу и в
конце концов весной 2012-го опередили в рейтинге американцев.
— К парному разряду мы обязательно вернемся в разговоре. А пока давай заглянем в твое теннисное
детство. В связи с этим вспоминаются высказывания твоего отца, что Максиму все давалось только через тяжелый
труд, поскольку какого-то сверхталанта у сына не просматривалось. С другой стороны, еще во времена
Советского Союза ты неоднократно признавался лучшим игроком страны в своем возрасте. Стало быть, раскрылся
рано. Нет ли здесь противоречия?
— Скажем так, при советской системе подготовки теннисиста не было самого понятия “сверхталант. Да,
возможно, тренеры, функционеры, руководители клубов или спортивных обществ что-то там между собой и
обсуждали, но это особо не афишировалось. Каждый день в мою детскую голову вдалбливалось основополагающее
понятие — только через труд возможны рост мастерства и теннисных результатов. Плюс мне очень помогли
спортивные гены родителей — в этом плане я, наверное, был талантливым игроком, обладающим выносливостью,
гибкостью, эластичными мышцами. Что касается непосредственно тенниса, ни от кого не слышал о своем каком-то
врожденном даровании. И я его за собой не чувствовал. Тренировался, играл — вначале за школу, потом за
город, затем за республику, вскоре за страну. Но тот относительный успех был слишком близок к провалу, чтобы
от него “звездняк схватить. Даже в нашей “мазовской теннисной школе за моей спиной находились
три-четыре сопоставимых по силам игрока, и в случае осечки лидера они спокойно заменили бы его.
Права на ошибку не было ни у кого. Как и не было неприкасаемых. Мой тренер Аркадий Львович
Эйдельман исповедовал довольно жесткий принцип ротации кадров, кстати, поддержанный отцом: если ты
зазевался, извини и пеняй только на себя. Я сейчас назвал бы его китайским подходом к делу. Никто даже не
заметит, если ты по каким-то причинам соскочишь с конвейера. Конкуренция была огромная, начиная уже с
детского возраста. Такой вопрос — работать или просачковать — вообще не стоял, даже в мысли не
просачивался. В голове была заложена четкая программа — сначала родителями, затем “мазовской
школой и Эйдельманом. А уже то, что в 13 лет я полетел во Францию на неофициальный чемпионат мира среди юношей,
стало просто следствием сказанного.
— Вот объясни мне, что вообще мог хотеть от тенниса советский мальчишка? Зачем ему понадобился этот
чуждый социалистической системе вид спорта в то время, как во всех минских дворах и на пустырях гоняли в
футбол, а по телеку прославляли победы наших непревзойденных мастеров хоккея?
— А я тебе отвечу очень просто — мне не с чем было сравнивать. Я не занимался фигурным катанием,
плаванием или футболом. Теннис выбрал отец, и когда он привел меня в секцию, то пообещал: если выиграю
первенство школы, сразу купит мне фантастическую ракетку “Восток, которая в магазине “Спорттовары
стоила аж 11 рублей. Перед такими перспективами я просто не мог устоять. Дальше — больше. Перед
первенством Союза в Юрмале отец сказал: победишь на чемпионате, подарю станок для натяжки струн. А мы ведь в
те времена готовили ракетки вручную, что отнимало уйму времени. То есть специальный станок для этого дела
— это был прорыв в космос. На эту тему можно, конечно, просто пошутить, но, если серьезно, фактически я был
постоянно запрограммирован на успех. И лучше всех знал и понимал, что если не войду хотя бы в финал
чемпионата СССР, то ни в какую Францию, ни на какой чемпионат мира я не попаду даже во сне.
Безусловно, многие ребята на этом пути сломались — и физически, и психологически. Я — нет. У меня
хватило сил его преодолеть, у родителей, как у главных опекунов, достало мудрости и терпения направлять и
поддерживать меня на этой дороге, у тренера хватило профессионализма, чтобы правильно обучить своего
ученика, чтобы не переучивать впоследствии. Словом, меня во многом сделало окружение, с которым Максу
Мирному безумно повезло.
Теннис постепенно стал моей жизнью и учил меня жизни. После школы к двум часам я отправлялся на тренировку, в
шесть должен был сесть за уроки. Чтобы без приключений доехать до мазовских кортов, научился правильно
переходить дорогу, изучил все расписание автобуса девятого маршрута, знал имена всех водителей маршрута и
манеру их езды. Как видишь, расписание жизни было довольно простым. Но как раз в этой простоте и заключались
самодисциплина и системный подход к делу. Конечно, были периоды, когда нормальное дворовое детство брало
свое, и мне неодолимо хотелось погонять в футбол, залезть на дерево или поиграть в ножички. В конце концов,
почему летом все дети едут в деревню к бабушке и дедушке, а я должен пахать в спортивном лагере на этих
горячих черных резиновых кортах? Но подобные искусы успешно преодолевались при помощи родителей и тренера,
поскольку я их всех безмерно уважал.
— С позиции отца троих детей, можешь сейчас сформулировать, кем был для тебя папа в то время
теннисного становления?
— Я уже во многих интервью говорил, что он был другом, наставником, пихателем под зад, креативщиком, как
сказали бы сейчас. Но тебе расскажу про еще одну его ипостась, хотя, возможно, это прозвучит несколько
эгоистично. Он был для меня напарником в прямом смысле этого слова. Отец профессионально рос вместе со мной.
Папа фактически тренировался рядом и вольно или невольно научился играть в теннис. Когда мне было лет пять,
Николай Николаевич бросил курить. Сам. Он купил беговые кроссовки, экипировку и постепенно стал вытягивать
меня на пробежки. В чем я ныне вижу воспитательный момент и элемент тренировки силы воли. Дождь, снег, ветер,
метель — пробег состоится при любой погоде, никакие отговорки не принимались. Он закалял меня не так, как
поступают современные родители юных теннисистов, которые участвуют в воспитании характера больше на
словах, а личным примером и готовностью разделить со мной физические тяготы.
Я не мог сказать “нет, поскольку под этот ливень отец шел сам. Он постоянно придумывал
какие-то комплексы упражнений, которые должны были укрепить мой плечевой пояс, мышцы пресса, связки, суставы.
По большому счету, пока мне не исполнилось 14 лет, папа получал нагрузки наравне, что кажется сейчас
невероятным. И вот как я мог халявить в такой ситуации? А потом уже втянулся и не мыслил, как может быть
иначе.
— В своей книге “Мирный теннис Николай Николаевич приводил выдержки из твоего дневника? Как
появилось желание его вести, и когда оно сошло на нет?
— Сразу скажу, когда я завязал с эпистолярным жанром. Когда мы вернулись из США в Минск (а на дворе стояли
лихие девяностые годы), обнаружилось, что пропала часть нашего багажа, а с ним — четыре общих тетради
моих записей на протяжении многих лет. Они так и не нашлись, и я решил не продолжать. Но все же главная причина
эта. Был такой период в жизни, когда я сильно обиделся на отца. Дневник начал вести по его инициативе. Он
говорил: мол, будешь записывать свои нагрузки, мысли, ощущения, настроения и это здорово поможет в
дальнейшем, когда настанет пора разбираться со своим внутренним миром. Внутренним, подчеркиваю. И тут вдруг
отец начал меня отчитывать за грамматические ошибки, которые я допускал в этом дневнике. Но я так понимаю
— вот моя комната, мой стол, моя шуфлядка, мой дневник — короче, моя территория. А мне в один момент
дают понять, что мои сокровенные мысли не просто прочитаны, а уже проанализированы. Я тогда почувствовал по
отношению к себе что-то сродни предательству. Когда острота этого переживания прошла, продолжил делать
записи, но уже очень сухие и неэмоциональные. Само желание доверить что-то бумаге постепенно угасало, пока не
случилась история с потерей тетрадей.
— Твой отъезд в США был довольно спонтанным...
— До сих пор помню, с каким трудом делалась та моя первая американская виза. Оформлялась-то она в 1991 году
на конкретный теннисный турнир, при этом подразумевалось, что через две недели мы вернемся. Но тогда нужно
было думать буквально о выживании, не столько о теннисе. Рубль валился, предприятия закрывались, продукты
исчезали с полок… Ни о каком финансировании спорта в умирающей стране речь уже не шла. И все
подрастающее теннисное поколение пыталось разными путями найти средства и возможности для продолжения
занятий. В конце концов, жалко было бы похерить все наработанное тяжелым трудом. Мне 14 лет, я — первый в
Союзе по своему возрасту. И что дальше? Перечеркнуть восемь лет занятий и начать с отцом баулы из Польши
возить?
Понятное дело, и родители, и тренер прекрасно понимали, что это не рутинный выезд на американский турнир, а
альтернативный путь развития. Не скажу, что наша семья бедствовала — в доме всегда были хлеб, молоко,
яйца, картошка, но папа с мамой, наверное, понимали, что очень скоро относительному благополучию наступит
конец. В этот период появились заманчивые спонсорские предложения из-за океана для нашей восходящей
звездочки Татьяны Игнатьевой — победительницы юниорского “Ролан Гаррос. Фактически я поехал за
ней, что называется, прицепом, исключительно как спар- ринг-партнер.
— Первые годы за океаном не принесли тебе стремительного теннисного роста. А здесь еще развод
родителей… Он сильно на тебя повлиял?
— Ты не поверишь, но окончательную информацию о разводе родителей я узнал только в 18-летнем возрасте. Не
знаю, почему они все это так долго скрывали от меня… Разведись они раньше… Если честно, я очень
тяжело перенес их расставание. Поначалу была обида за то, что свои разногласия они таили от меня. Как
оказалось, противоречия были совсем не свежими. Представь мое состояние: уезжал в Америку с ощущением
полноценной семьи, вернулся уже к исходу маминых и папиных отношений.
Я даже думаю, что главной причиной разногласий стало то, что отец участие в моей спортивной
жизни поставил выше отношений с мамой. Не могла же вся семья сорваться вслед за мной в Америку, что
называется, с насиженного места. Поехал только папа, мама некоторое время терпела, но вскоре семьи в ее
классическом понимании не стало. Она получилась дистанционной. Противоречия только накапливались, и все шло
к расставанию. Помню, я тогда 18-летним пацаном приехал в Минск на матч Кубка Дэвиса с командой Эстонии, и как
раз в тот момент узнал о разводе. Признаюсь, не до тенниса тогда было. Я спросил у обоих родителей — как же
так, почему? Они ответили: сын, что поделать, у нас уже пять лет ничего не складывается. А я за эти пять лет
домой приезжал всего несколько раз, да и то на бегу — визу продлить. Получается, ничего не замечал.
— Давай сменим тему. Академия Ника Боллетьери во Флориде — чем она стала в твоей теннисной
биографии?
— Все просто. Прилетев в Штаты, ухватился за нее, как за соломинку. Иначе, не исключено, мог пойти ко дну.
Проведя первый год в Америке по профессиональному контракту Татьяны Игнатьевой, едва не остался у разбитого
корыта. У Тани в плане роста ничего не получилось, а уж до ее 14-летнего спарринг-партнера вообще никому не
было дела. Спонсор, который привез нас в Нью-Йорк, в упор не видел меня в качестве потенциального
бизнес-проекта. И что было делать? Мы ткнулись туда, сунулись сюда — никаких подвижек. Возвращаться в
Минск? Так здесь было еще хуже.
Во Флориде чуть ли не весь год тепло, а что еще надо для тенниса? А в моем родном городе минус 15 и до кортов
полтора часа на автобусе… В общем, Боллетьери меня заметил, предложил учиться в своей академии, приютил,
можно сказать, но особо со мной не носился — я к тому времени ничего путного по юниорам не выигрывал. Да,
давал дельные советы, подсказывал направление, организовал мою подготовку в компании Томи Хааса и Ксавьера
Малисса. Но не занимался мной. Я был, скажем так, среднестатистический представитель элитной группы в
академии.
Кстати, в его епархии меня часто одолевала весьма здравая мысль — Макс, ты здесь со всем своим советским
прошлым далеко не лучший. От нее порой даже было как-то не по себе — я отдавал себе отчет, что проигрываю
многим ребятам по всем статьям в каждом аспекте. Как раз таки Ее величество конкуренция заставила меня
работать с полнейшей самоотдачей, поскольку другого выхода не было. Иначе еще пару лет, и тот разрыв с
потенциальными соперниками только увеличился бы. Ну а там недалеко и от пинка коленкой под зад из академии.
Не в буквальном смысле, а плане завершения бесплатного обучения, которое было мне предоставлено. А тогдашняя
годовая стоимость пребывания в стенах академии, на всякий случай, — 46 тысяч долларов. Как бы я мог ее
потянуть? Поэтому надо было драться за свое место. Доходило до того, что я возвращался с тренировки и говорил
отцу — больше не могу, у меня от этой жары кружится голова. Немудрено, ведь когда воздух прогревается до 50
градусов, корт становится большой сковородкой. И что ты думаешь, он мне отвечал? “Терпи. А сам шел клеить
для меня какие-то полотенца со льдом…
— В моем понимании, еще одним спасительным кругом в профессиональной карьере для тебя стала
сенсационная победа в миксте с Сереной Уильямс на “Уимблдоне 1998 года.
— Возможно, для окружающих тот успех был неожиданным, но в моем понимании и в понимании моей семьи он был
полностью логичен. До победы в миксте было столько поражений, что их хватило бы на десяток игроков. А
работа-то была проделана огромная, не могла же она совсем уйти в песок. Но упомянутый тобой успех дал мне
многое не столько в теннисном плане, а скорее в плане финансовой прочности, эдакой подушки безопасности. Как
сейчас помню, за тот титул на “Уимблдоне, добытый в возрасте 21 года, я получил около 50 тысяч фунтов
стерлингов. В моем понимании это было фантастически много. Раньше таких денег никогда не видел, и в тот
момент почувствовал себя почти Романом Абрамовичем.
А ведь до победы в паре с американкой мы с отцом ездили по всяким там “сателлитам и могли оперировать
лишь какими-то десятками долларов. Условно говоря, проходил я на “сателлите пару кругов, зарабатывал
долларов триста, и тогда мы могли с папой заселиться в скромный мотель. Если же я вылетал на старте, а до
следующего турнира оставалось еще три-четыре дня, мы жили в машине.
— Где?!
— У нас была старый американский автомобиль, который мы в свое время купили за 500 долларов. Он был
настолько огромен по объему, что я в свои 14 лет мог лечь в полный рост на заднем диване машины. Такая вот была
картина: отец оборудовал свое спальное место, откидывая спинку водительского кресла, я размещался позади. То
есть мы не просто спали, восстанавливали силы, насколько это вообще было возможно, мы еще таким образом и в
бюджете оставались.
И вдруг мы, влачившие столь жалкое состояние, в 1998 году перешли на принципиально иной уровень. Уже можно было
не замыкаться на одной Флориде, география турниров сразу расширилась, а их статус заметно повысился. Больше
в машине мы никогда не спали.
— Что скажешь о той Серене, как о партнере?
— Ой, не спрашивай… Детский сад какой-то… Мне 21, ей 16. Совершенно несыгранная пара, у каждого
свои приоритеты и устремления. Помню, она тогда выходила на корт с какими-то погремушками, вплетенными в
волосы. Естественно, в ходе матча она их постоянно теряла, после чего сам процесс подготовки подачи или
приема ее совсем переставал интересовать. Она разворачивалась и начинала собирать свои украшения на
аккуратно подстриженном травяном газоне. В конце сезона нам уже за это дело начали выписывать штрафные очки,
а ей хоть бы что! Будет она на какую-то мелочь обращать внимание, когда красота рассыпалась! Но на том
“Уимблдоне мы как-то круто сыграли — по-детски и спонтанно.
— Бытует мнение, что даже в период расцвета карьеры ты всегда отдавал приоритет парному разряду
перед одиночным. Это вранье, или ты просто трезво оценивал свои силы в “одиночке?
— Мягко говоря, это неправда. Пара в ущерб одиночному разряду — такой дилеммы передо мной не было.
Скорее, наоборот, я шел к постижению премудростей одиночной игры через наработки, полученные в состязании
дуэтов. К тому же парный разряд часто использовал в качестве игровой тренировки в ходе личного первенства.
Одно дело, когда ты отбудешь рутинное занятие, и совсем другое, когда ты ту же нагрузку получишь в ходе
парного матча. Это сейчас могу себе позволить просто два дня отдохнуть, потому что у меня перед “Роллан
Гаррос побаливает локоть. А в молодости, выигрывая матч в понедельник, в ожидании поединка в среду успевал во
вторник две тренировки провести. Так почему хотя бы одну из них не организовать в режиме участия в парном
разряде, где можно приобрести уникальные навыки, которые могут здорово пригодиться в “одиночке? Тем
более если у меня хорошо получалось.
— Когда пришло время делать выбор, переход в чисто парную ипостась дался легко?
— Озвучить решение о завершении карьеры одиночника мне было очень просто потому, что на протяжении 2007 и
2008 годов жизнь сама меня подталкивала к этому. Мне исполнилось 30 лет, и я ощутил, что организм уже не тянет
двойную нагрузку. Перед открытым чемпионатом США в предолимпийский сезон вообще почувствовал себя
полностью истощенным. В качестве ориентира и лакмусовой бумажки наметил себе Олимпиаду в Пекине, на которой
хотел сыграть два разряда. Да, я завоевал две олимпийские лицензии, но они были добыты такими неимоверными
усилиями, что повторять этот путь больше не хотелось. Понимал, что рекордное 18-е место в рейтинге АТП было
моим пиком, для его достижения я выжал из себя максимум. Какой смысл было мучить себя и окружающих в каких-то
нелепых попытках удержаться в первой сотне? В рамках Кубка Дэвиса я еще поиграл “одиночки, но в 2009 году
завязал и с этим, проведя последний личный матч против поляков.
Конец первой части
Сергей Версоцкий
comments powered by Disqus